hugan: (Default)
Все-таки новый Твин-Пикс, мне кажется, действительно позволяет всерьез судить о том, как изменился мир. Именно потому, что многие свои внешние признаки он оставляет неизвенными, а отражает более тонкие изменения. Кто-то, говорят, ждал новой, "современной" техники повествования ("как в нынешних сериалах"), или более динамичного монтажа (опять "клипового"?), отказа от романтизации и большей "психологической реалистичности" персонажей (т е, как мне кажется, просто более агрессивной подачи характеров, намеренно контрастного освещения их изъянов и трещин, нередко нарисованных прямо по учебнику клинической психологии/психиатрии: не путайте тут нам, будьте бобры, социопата с психопатом в ремиссии).
Однако первые серии показали (мне), что все эти многократно реализованные штуки как раз успели устареть. Техника повествования, конечно, изменилась, но совсем в другую сторону, и дело не в ней.

Сериал отражает то, как изменился сам воздух мира. В девяностые - этот ветер в ветвях, осень, сумерки обнимают городок, и где-то рядом - другое, граница мира, волнующая тайна, которую еще можно искать с фонариками, с риском, и совы будут кричать во тьме над тобой. И тут же - желтый свет комнат, джаз, теплая духота, все знают друг друга, и волнующая тайна - рядом с каждым, каждый может оказаться не вполне тем, чем он кажется. Все в один голос признавали, что главное в сериале - атмосфера. И, определенно, она соответствовала чему-то, раз ее полюбили люди.

Сейчас другое. Визуальный ряд нового Твин-пикса - белый, бестеневой свет солнца, утренний туман над лесом. Тайн нет. есть понимание границ возможного. Необходимость смириться с тем, с чем ничего нельзя сделать, как, например, с перерождением героя (который проявил, может быть, смелость, и тем самым впал нераздельно свою и не свою вину, и, пожалуй, в преступление, и этому ничем нельзя помочь, и это - центральный персонаж и любимое дитя автора и всех). То, что раньше выглядело спасением, оказалось новым витком проблемы, от которой предполагалось спасаться: в первой части все решали проблемы Лоры-Палмер, как это справедливо и заметила ее подруга красавица Донна, сестра которой не в шутку любила поэзию и тайно одалживала ей сдутый велосипед (ПОЧЕМУ ЭТО ВАЖНО??), а родители которой удивили меня понманием и лояльностью. Посмертно решали ее проблемы, это было очень похожим на правду. Теперь всем, включая зрителей, придется, видимо, решать проблемы агента Купера, далее других заглянувшего в бездну. С первых кадров вместо осени, воды, ветвей - дневной свет, свежий и трезвый полусолнечный туман. Давней сумеречной поры, о которой можно было бы даже грустить, если забыть о иных ее сторонах, больше просто нет. Нет и молодости героев. Все, чего можно было ожидать, обнаружило себя в трезвом дневном свете. Только доктор Джакоби в лесных солнечных пятнах, как встарь, живет в старых каких-то занятиях. Бездна, в которую смотрел Купер в поисках решений, в связи с которой вообще ждали каких-то новых решений в 90-е, оказалась непреодолимой и черной бездной, в сущности, не интересной именно своей непреодолимостью, даже скучной тем, что надеяться на какое-то новое взаимодействие с ней не приходится. И, вот, никакие надежды теперь не связаны с ней, нет волнующего чувства соседства с тайной и чудом, хотя бы и мрачным, бездна более не одухотворяет мир (да, я имею в виду и Бездну Андреева тоже, вообще о влечениях, сексуальности и мотивационной картине нового мира надо порассуждать особо)

В этом новом plain-мире перестают работать привычные сюжетные отношения. Важные вещи, на которые еще недавно смотрелось (мне), как на новое, неожиданно оказались устаревшими. Они остаются все так же верны в принципе, но перестают быть актуальными, теряют прямую применимость к реальности, и пока не видно, что их заменяет. Раньше было как: надо преодолеть изоляцию, столкнуть "добро" со "злом" (или лучше сказать нейтрально - стороны конфликта, т к в общем случае не определено, какая из них злее), дать им взаимодействовать (не побороться, нет, это совсем позавчерашний день, а именно понять друг друга), и сердце сокрушится, прольется дождь (ну или вода из системы пожаротушения - дождь постмодернистски переосмыслен, все-таки это - город, вторичная среда) и наступит примирение. В этой парадигме воспринимались старые серии. От Купера можно было ждать, что, вот, наконец, он, оказавшись в самом эпицентре, сможет изнутри и внутри себя решить проблему. Решить проблему внутри себя - это казалось единственно возможным, самым честным и современным. Само по себе это остается справедливым, но не применимым на практике. Не всякий конфликт примиряется, не всякое горе возможно достаточно оплакать. Парадигма синтеза и взаимодейтсвия конфликтующих сторон, в сущности, является развитием старой сказочной парадигмы борьбы героя и чуда-юда, в которой от героя ожидаетя, что он будет проглочен, но тем самым пройдет через коцит и решит проблему в корне. Купер прыгнул в эпицентр, ну или позволил обстоятельства втянуть себя туда, что примерно то же самое. Но архетипическое решение не работает в реальности. Супергеройская стратегия имени святого Георгия - исключительно сказочная вещь. Становится видно, что такие сказочные образы нужны были, чтобы удерживать людей на каком-то пути, вести их куда-то, поддарживать в них надежду, но когда доходит дело до окончательного решения, эти стратегии пасуют. Невозможно выжить в брюхе кита. Вероятность победить злого дракона длизка к нулю. Храбрость по определению предполагает готовность к риску, и чем сильнее риск, тем храбрее считается герой. Но в реальности, вне сказки, чем сильнее риск, тем выше веротятность поражения. Мир проще и безнадежнее под этим новым белым дневным светом. В нем нет тех сумерек, в которых летают совы. В нем - другое. Контуры этого другого не ясны мне. Может быть, Линч их и вправду нащупал... Ждем следющих серий.

Купер не стал даже пытаться примирить противоречия, он, наоборот, допустил разделение и взаимную изоляцию конфликтующих сил. МОжет быть, чтоб сохранить хоть что-то хорошее в чистоте, может быть, у него и не было иных возможностей. В общем-то так чаще всего и бывает. Синтез, на который воззлагали надежды, не так прост. Тогда, в девяностые, была надежда на решение. Теперь другое.


Еще вот что. Вот я тут пишу про то, как в сумрочном осеннем воздухе первого Твин-пикса бродило смутное ожидание чего-то, было ощущение близости неведомого. Скажут: я вчитываю. У нас в 90е было начало новой постсоветской эпохи, и смутные ожидания, ощущение перемен в воздухе как бы могло объясняться этим (хотя, по-моему, это было чуть раньше, в конце 80х). Но, мне кажется, российские тогдашние ожидания и перемены были лишь частью некоторого глобального культурного процесса. Мне вообще сильно кажется, что история внутри железного занавеса не так уж была изолирована от остального мира, и одни и те же воздушные фронты проходили над всеми, принимая лишь разные поводы и формы. Это видно, например, по массовой культуре, музыке, архитектуре, дизайне, моде, по "стилю" десятилетий, за внешними чертами которого ведь стоит определенное умонастроение, мировосприятие, не всегда хорошо анализируемое, но узнаваемое "по запаху".


И еще. Стало общим местом, что была такая штука постмодернизм, ирония, игры в цитаты при заведомо Пустом Центре, а потом всем надоела и закончилась, и ей на смену вроде бы как должна прийти если и не новая искренность, то, во всяком случае, серьезность. От новой искренности ожидались драматические признания, после которых ожидалось, что воздух станет чище, самообмана станет меньше, и можно будет, приняв некое новое, горькое, скорее всего, знание, двигаться дальше, т. е. это принятие откроет пути, которые вне его люди не видят, на которые опасаются взглянуть. Новое, похоже, в том, что этого не произошло. То ли правда слишком горька, что ее принять, то ли, и это скорее, все принято, но новых перспектив не просматривается, а вместо них тяжесть принятого и депресняки. Как будто бы только обманные и игровые цели двигали человеком, а теперь они отброшены, и не движет ничто.
Постмодернизм выглядел уходом от проблем, игрой, и, одновременно (в сильнейших своих проявлениях) попыткой в этой игре проиграть и разрешить их. По мере того, как спектр решений перестал пополняться чем-то новым, игры кончились, исчерпав себя. Все возможные шаги вперед были сделаны. Еще Маятник Фуко, по-моему, заговорил о "новой серьезности" в том ключе, что откат назад, в архаику, происходит не менее серьезно, чем отказ от постмодернистских игра в духе честной надежды на решение, на новую искренность. Складывается впечатление, что, упершись в некоторое препятствие, культура, бросив игры, пытается равно серьезно и заглянуть за него, и, не веря в решение впереди, отбегать назад, в архаику (в самом деле, что может быть серьезнее первобытных всяких верований)
Но что это за препятствие или Бездна, которая не дает (во всяком случае, пока) надежд на преодоление и от которой пресерьезно отбегают в архаику?

ВОт тут надо вспомнить о мотивах действий и жизни человека, о Бездне Андреева, физиологических драйверах и над-физиологическом смыслополагании, которое я так люблю и которое, как мне становится ясным из нового Твин Пикса, не становится актуальным решением. Я даже понимаю почему. Потому что без физиологических драйверов оно не работает.

Я по-прежнему считаю, что будущее за анализом мотивационой сферы и противоречий в ней, за доведением до ума того, за что брались психоаналитики начала прошлого века. Но как-то по-другому, не так, как мне виделось, не по-стоически, и не через оплакивание разочарования. Я проспал, наверно, горюя о чем-то своем, тот факт, что разочарование это уже не ново.
Преодолевая позавчерашние табу, надо разбираться с телесными и физиологическими источниками сил к жизни. Сами по себе такие влечения парциальны и бессмысленны, не содержат решений и ни к чему не ведут. Но других-то нет. А эти - телесны, завязаны на то, что с нами тысячи лет на, в том числе, природу. Собственно, насколько я вижу, этим путем и движется мир, отрегулировав коэффициент размножения, десакрализовав сексуальность..
Но, все же, видит ли Линч что-то по ту сторону барьера? В контексте приведенных выше рассуждений мне действительно стало интересно: даже не какое решение он предложит, а - в каком духе, в каком образном и эмоциональном тоне. Какое это будет состояние природы - ведь природу определенно не стоит исключать, как это бывало делаемо в фантастике про космос. Она отлично говорит о тонких моментах, ее состояния - отличный язык для разговора о них.

(Это мы недавно устроили себе семейный-просмотр прошлых и новых серий, чтобы, кроме прочего, потенироваться в восприятии устной английской речи. Надо сказать, в оригинале воспринимается как-то более целостно и чисто, чем в русской озвучке. Становится заметно, что многие интонации русской озвучки чужды оригинальному миру.

Эйджент - Купер - //
парень работящий ....
)

И, кстати, вот еще что важно.

Коллективное домашнее смотрение чего-либо вообще мне не очень свойственно, как-то жалко времени. А зря. Странным образом придает ощущение насыщенности и счастья. Воздух за окнами наполняется чем-то. Возможно, и вправду, современная жизнь выхолощена, бедна физиологически адекватными стимулами, для поддержания мотивационно-эмоциоанльного тона объективно требует таких дополнительных стимулов. Я для себя обычно отвергал их из-за их искуственности. Может быть, напрасно. Как я теперь понимаю, я уже и раньше, не вполне осознав, высказывался примерно в этом смысле: это серьезная игра, она достойна уважения.

Темные, интересные (по-старому интересные, как совы) процессы.

Сейчас как раз тот случай, когда новое не отменяет старого, а идет рядом.

Да, еще один момент. Мои эти рассуждения о свете и воздухе разных десятилетий относятся к сценам, так сказать, "реального плана" сериала, но я совсем упустил значительные по длительности сцены всяких сюрреальных сред с иррациональными и как будто бы не интерпретируемыми (и тем самым свежими) образами. Как и в начале 20 века, за новой серьезностью идет новый обэриутский абсурд, но надо понимать, что абсурд - это не то же самое, что бессмыслица. Человек в закрытой телефонной будке говорит, горячо убеждает кого-то, но мы не слышим слов, и испытываем ощущение абсурда, потому что абсурд - не бессмыслица, а неизвестное, то, интерпретации чего еще не сложились в общепринятых и привычных к использованию понятиях. Слепая женщина на крыше мира (привет Машинариуму, Ботаникуле и Кафке) включает рубильник и падает в Бездну, а Купер? нет, он не прыгнет в бездну. Не проложит новых путей. Он вернется назад тем же путем, которым пришел, в предыдущее странное место, в котором уже был, что, кстати, примерно соответствует приведенным выше интерпретациям. (надеюсь, это не спойлер :)
И далее - важное и актуальное, как мне кажется, состояние челоека, попавшего в реальность, о которой он Вообще Ничего Не Знает. Нулевого наблюдателя, лишенного даже возможности иметь предубеждения.

Абсурд хорошо необъяснимостью. Этим он потенциально плодотворен. Этим же он отличается от ребусов и всяких искуственно созданных загадок, в котрых некая "правильная" интерпретация зачем-то намеренно спрятана и может быть отыскана. Абсурд появляется там, где единой интерепретации еще нет, собственно, он ищет интерпретацию.

Тут приходят вголову мысли Дмитрия Быкова о Хлебникове, новом языке, беспредметном, о том, в какие эпохи и в каких условиях "безумное" становится актуальным, востребованным и важным: вот была Революция, но победила и переродилась в Реакцию, и актуальным художественным языком стал абсурд.

(без

Feb. 12th, 2017 11:22 pm
hugan: (Default)

iii. Там.

Я как-то давно придумал историю про двоих людей, встретившихся в некотором абстрактном НИИ-не-так-важно-ЧАВО. Попробую вернуться к ней и ее на шаг развить.
Итак, в конце ноября они решили устроить небольшой поход через лес по пути в дачный поселок, в гости к знакомым. Быстрые и легкие процессы совершились, и их поток иссяк. К концу ноября главы становятся длиннее, разговоров больше. В лесу они могут заблудиться, и, может быть, попасть в какой-то Другой Мир, чуть более сказочный. С другой стороны, что толку от Другого мира, если он изолирован от обычной жизни. И вот: им нужно проложить некий средний путь, и они, похоже, это понимают и идут искать этот путь, и они молодцы. - И еще... - тут свет проектора опять ослепил ее, но она не обращала на это внимания. По ее лицу двигались, повторяя его форму и шероховатость, световые линии глубокого синего цвета и буквы скупых технических надписей, F 2, ISO 50, трава, сосны и кусочек неба, но вместо всего этого она видела только яркую сиреневую звезду в линзах проектора, в темноте.
- ...и еще: вот мы любим детство, отрочество, молодость, про них много написано, но вот они проходят, и начинается другое, другое время. Оно не так подробно
Read more... )

Вещи были собраны. Утром они отправлялись, эти двое, что стоят на склоне холма, на краю освещенного круга и одну за другой пускают ракеты в темное, туманное небо.

.... продолжение, надеюсь, последует.. что меня тут интересует, так это - вдумчивый наблюдатель, который видит эти ракеты над холмом, и желтое окно, по вечерам, по вечерам, и все это.

hugan: (Default)
(
Все-таки мне комментровать как-то естественней, чем писать с нуля, на собственную тему, "преодолевая естественное молчание".

Недавно в блоге [livejournal.com profile] a_g0r я (быстро и (неожиданно для себя?)) написал большой и.. как бы это назвать.. оживленный ;) комментарий к ее записи.

Перечитал, удивился ;) и решил выложить
)

Исходная запись  [livejournal.com profile] a_g0r :

"
о человеческой природе и о том, что стоит любить на земле

А. : На практике природа людей глубоко меня разочаровывает. А в теории я вообще не верю ни в какую предзаданную человеческую природу. Хотя всё же верю в то, что все люди без исключения призваны к чему-то высокому. Призваны творить, мыслить и просветлять материю.

Б. : А я наоборот: на практике к конкретным людям у меня нет никаких претензий, а в теории природа человека меня уже давно и безнадёжно разочаровала.

А. : Что же тогда остаётся любить на земле, если не людей?

Б. : Огонь во всех вещах и огонь-сам-по-себе, если ты можешь смотреть на него невооружённым глазом. Людей – по мере причастности к нему.
"

моя.. (дыбр-реакция?):

на огонек ;)
(сорри за невнятицу, яснее пока не получается.. а вопросы человеческой природы - волнуют..)

..пока они говорят, в сторонке тихо стоит В. Его глаза постепенно привыкают то ли к свету, то ли к темноте после взгляда на огонь. И вот он видит: темнота коричнева, тени красны.

В., робко:
- Позволю себе немного пожечь. Если здесь про огонь, то, может быть, можно немного пожечь.. Хотя, надо сказать, огонь, он бывает довольно, помимо прочего, страшный.

Да он там в уголку и не один.
Г.:
- страстный?
- страшный. Впрочем для многих это одно и то же.
- как же ты тогда его жгешь?
- а я и не его. Вот, Б. говорит, бывает же огонь сам по себе, без носителя. А я..
- Спасителя?
- без дров, чурка.. а я хочу..
- сам ты инквизитор..
- короче, если бывет огонь сам по себе, то можно сделать и следующий шаг, и начать жечь без огня.
- а-а, я знаю такое. постмодернизьм называется.
- а вот ты всегда, когда таким образом жжошь, то обязательно кого-то? правильно, вот они твои дрова.

некоторое время они молчат. От их слов коричневая темнота скорее кажется красноватой, в самых же темных местах сказывается сырость. Может быть, туда начинает проникать серенький дневной свет.

- мда. жечь или без огня, или сразу кого-нибудь.. А нельзя ли.. а можно ли без крайностей?
- мда. одно тосклвио, другое страшно. А без крайностей - и тоскливо и страшно сразу.
- что же делать?
- что же делать?
- и кому это делать?
- и для кого?
(вместе): - пришла мас!-леница
с "косплеем"
пожгем
как сумеем!

дневного света все больше. за окном просматриваются: ветви, вороны, предзимняя серая небесная темнота. В двойном стекле дважды отражается чья-то желтая комнатная лампа. Ничего общего с масленицей.

В. и Г. молча смотрят за окно. Становится понятно, что (искуственно созданные игрища?) не помогут. И вообще становится понятно.

Ушедшая ночь не исчезла бесследно. И В. говорит:
- Нет, но что-то же должно быть. Что-то же нужно всем нам.

Некоторое время они молчат.
В.:
- может быть, поменьше жечь?
Г.:, угрюмо:
- задрал ты со своим жжением.
- Ну, если уж ничего мы предложить не можем, так хоть не отвлекаться от этого, не уходить в... не делать вид, что все в порядке... Оставаться в поиске, в ожидании, что ли.. О, я понял: сохранять верность проблеме.
- Стоик, блин. экзистенциальный.. и что это даст? и кому? - опять же..

Какое-то время они молчат. Затем Г. неожиданно продолжает:
- И потом: посмотри: некоторые умеют выразить себя, так у них и проблемы такой не стоит, им есть куда жить. Кто носит в себе мир, тот и опирается на него, как на дыхание. Хотя бы потенциальнй мир художника, хотя бы ту мини-ойкумену, которой наделена каждая женщина. Знает она об этом или нет. "Снегом вторую неделю полны тучи через край, мраком чреват воздух" (Пастернак).
И потом: это осенью хорошо сохранять верность проблеме, когда все менятся, впереди сгущается что-то, есть чего ждать. А щас уже почти зима. Зимой люди традиционно лепят сами своего снеговика.


За окном, из серого, ждущего дня, начинает все гуще сыпать снежок. По снегу наощупь, как в начале в фильма "С легким паром", движутся круглые желтые автобусы. На углу продают елки.

Да, у огромной зимы из серого брюха сыплет снег. А люди сами лепят из него своего огромного снеговика.

В. стоит, упершись лбом о стекло, и то ли улыбается, то ли плачет.

Г. идет на работу. В нем вертятся остатки недоговоренных слов и мыслей. Как Винни-пух, в ритме шагов он почти машинально перебирает про себя что-то вроде:
"но на самом деле нужны-то детишки
(просто чтоб было кому читать книжки).. Или кому мы лепим снеговика? Хотя, в сущности, и то и другое - потомство..." Недосып, ранний час и возбуждение от собственных мыслей - все это живо напоминает ему студенческие годы. В воздухе ясно предчувствуется, будто бы уже вызревает, грядущий вечер с глубоким выпавшим снегом и цветными огоньками в ветвях.

PS
.. "Может быть - думает он, - может быть, этому огню.. мерцающему в сосуде.. - предшествует еще другой свет.. белый свет, даже не лунный, даже не болотных огней, даже не звездный, даже не бледный свет маленьких медузок в море в августе.. может быть, свет млечного пути.. какой-то самый глубокий, самый внутренний белый свет в глубокой внутренней теплой тишине, который всегда есть там, и иногда, редко-редко, бывает заметен... тот, что ли, который едва заметно исходит от земли в самый темный час перед рассветом"

PPS
А кроме того, исследовать человеческую природу можно же и рационально: ну, приходят Д. и Е. со спектроскопом, проясняют физику этого огня, пытаются его понять... что там откуда и к чему.. Горячо, конечно, туда так прямо смотреть.. но, с другой стороны, на то мы, люди, и исследователи, чтоб не бояться.. Становится понятно, почему этот огонь, или этот нижележащий слабый свет, - общий, очень общий всему живому..

hugan: (Default)

под видом общих рассуждений нечто лично важное.

Мне все мнится в нынешней культуре ожидание перемен. Ясно, что мне их скорее хочется видеть, чем есть основания. Но и сама переживаемая потребность в переменах – тоже предпосылка к ним. Все-таки, эту потребность в том или ином виде переживаю, кажется, не я один.

Может быть, так кажется еще и потому, что сейчас октябрь, первые холода, первые листья в четком, сером, сухом холодном воздухе, ощущение и ожидание близкой зимы, в которой мнятся «суровость» и уют, метели, непролазные сугробы в вечернем городе, в ближнем свете машин, праздничные пироги и светлая снежная заполночь на глухих окраинных улицах, когда гости выходят провожать друг друга, вынося с собой на мороз домашнее тепло, мощное и молодое.

Когда перемен нет, их иногда выдумываешь, чтобы поддерживать надежду. Если же и многие вокруг - так же загадают и выдумают что-то неясное даже им самим, но очень нужное, когда все вокруг в тайне, в неясности, в тайне даже от себя – загадают и задумают, и будут почти искать и почти ждать - ТЕМ САМЫМ эти перемены и случатся, и обнаружатся - как в детстве идет первый снег, радостно, неожиданно и даром. И люди станут узнавать вокруг то самое, чего они в тайне ждали: друг в друге, на улиах, в самом мире - как в день первого снегопада дети выходят на улицу с санками, и видят, каким неожиданно, невероятно давним, каким забытым стал мир, как сказочно он СНОВА похож на то, что они уже забыли надеяться увидеть.. на ту чистую, что ли, большую пеленку, в которую мамы брали их после купания.. - на то, чем, они помнят, этот мир был когда-то, и чем, им тогда казалось, он только и должен быть…

И вот (можно себе представить), люди, тайно нося это в себе, начнут обнаруживать это на лицах друг друга, в стихах и книгах, как в начале века узнавали, может быть, в Блоке (или это только Пастернаку так казалось, так хотелось?...).

Эти ожидаемые перемены я про себя обозначаю словосочетанием "новая искренность" - готовность  и желание людей взглянуть в собственную глубину, в нечто важное и настоящее, о чем трудно и не принято говорить, что имеет куда большее отношение к детству, чем ко всяким сложным "передовым достижениям" в разных областях культуры.

Столкновение человека с собственной глубиной – представляется мне, помимо прочего, чисто экологически неизбежным (написал об этом, было дело, целый пост): мол, "плодясь и размножаясь" вслепую, человек подошел к переполнению своей экологчиеской ниши: продолжать в том же духе становится просто некуда, а как-либо менять "стратегию воспроизводства" – это и значит пересматривать смыслообразующую основу, связанную с фундамнтальной, глубоко личной надеждой, присущей всему живому. Это и значит – непосредственно переживать и осмыслять наши самые глубинные, инстинктивные движущие силы, вступать с ними в прямой контакт. А это сложно, страшно: эта глубина, как поверхность воды в колодце - и чувствительна, и интимна, и полна, перенасыщена сокрушительной жизненной силой (иногда - пугающей, всегда - волнующей и интересной) - знакомой нам, например, по силе действия искусства, или по тому, как движет человека любовь, как поднимает его над землей, низко над землей.

Обращение человека к собственным глубинным движущим силам, таким образом, кажется мне неизбежным, но вопрос остается в том, будет это обращение или столкновение, сам ли человек потянется к собственному эпицентру – или побоится, постесняется, промедлит, будет снова пытаться по-старому забыть, закрывать на него глаза – до тех пор, пока это игнорируемое содержимое, эти слепые силы – не навлекут на человека действие чисто биологических, экологических ограничивающих факторов (например, в виде вызванного глобальным перенаселением всплеска агрессии, обострения конкуренции за ресурсы).

Но даже и в этом худшем случае это будет искренность, столкновение все равно будет чем-то подлинным.


Предощущения прямого контакта человека с собственной глубиной – мнятся мне то тут то там в искусстве, начиная с конца 19 века (т. е. как раз со времени, когда люди массово столкнулось с проблемами из-за собственной численности – и отреагировали на них бессмысленно, стихийно, и, видимо, закономерно – несколькими волнами военного взаимоистребления, остановленного лишь ядерной угрозой; у нас это были "земельный" и "квартирный" вопросы, ну и Гражданская война). Эти предощущения мелькают где-то на периферии поля зрения, в отдельных, часто - внежанровых, странных, глубоких произведениях и моментах. В начале и первой половине 20 века они, кажется, сформировали некое плотное облако (душные оранжевые сумерки у Мунка, тополя, огни окон, темнеющая земля.. и наш Серебряный век, конечно). Но войны прошли, холодная война заблокировала агрессию, навязала искусственную стабильность, наступило разочарование в попытках искренности. Культура включила заднюю и вместо содействия искренности стала (в своем мэйнстриме) чуть ли не защищаться от нее как от чего-то мучительного. Предощущения искренности не исчезли (они не могут исчезнуть), но они стали вспыхивать порознь, вне мэйнстрима, на периферии, как нечто скорее маргинальное, внешне не объединяясь в тенденцию, но так, что и отделаться от этого мерцания – невозможно. Спутник-шпион-Карлсон летает кругами над детской площадкой, и ничего поделать с этим никто не может, никто не может. И это-то странным образом значит, что «по большому счету – все хорошо».

Но все это лишь рассждения. За живыми примерами, вернее, не за примерами, а за прямым, более прямым, непосредстенным, действенным выражением – я, будучи художественно нем, обращаюсь к созданному дргими.

Я сильно люблю творчество Ольги Чикиной. Во многих ее песнях мне видится почти невозможный, странный прямой доступ к вещам невыразимым, непонятным и глубоким, к переживаниям, о которых говорить почти невозможно – не только  из-за их глубины и неясности, но, главное, из-за их страшного, хотя и не всегда очевидного, эмоционального накала. Выражать такие вещи – значит безбоязненно соприкасаться с открытым, живым душевным пламенем – к которому хотя и стремится каждый, но от которого одновременно и защищаются с помощью соввременных культурных уловок. И вот, летом, размышляя о своих этих ожиданиях и спрашивая себя: бывает так или нет, есть ли еще кто-то, или это все исключительно мои фантазии, я зашел на chikina.ru  – и нашел там песню "Летчица", и, да, увидел своими глазами... Нечто такое, что всегда было и во мне, и чему я не надеялся, никак не надеялся найти понятного выражения, и чего я даже толком не понимал... – было высказано самым прямым и явным образом, точнее, понятнее и глубже, чем то, что я знал о себе сам. Я никак не ожидал услышать это извне, и вот встртил в таком новом и концентированном выражении, которого я не мог представить, а мог только узнать. Как будто бы я иду по каким-то местам, где я давно не бывал, и вижу в воздухе аномальное явление, и это явление из собственного странного, непонятного, невыразимого деткого сна, и вот, оказывается, оно бывает в реальном мире! И рельный мир сразу наполняется смыслами, каких давно забыл в нем искать и не ждал встретить. Вблизи этого нового – сгущается глубокий странный, забытый мир, как акварельные звезды в старых детских книжках – световые точки, окруженные контрастной, сгущенной синевой – на фоне бледной зари, на фоне сказочных темных елок, где ступа с бабою Ягой, за рядом которых, там, где зашло солнце самое интересное, самое недоступное, самое забытое.. В этом плотном сгущенном кругу, как в кругу темноты вокруг керосиновой лампы – ближе всего видны миры других ее же песен: про волчат (и ночны!е врачи! в голубых! колпаках!), "Я сижу на корточках", и других: а за ними, как гаснущая заря – острое, счастливо-горькое ощущение потери, такое же острое чувство счастья и тревожного ожидания. В этом кругу движется, почти преследует, нечто мелькающее и всегда остающееся на периферии, нечто до предела заряженное жизненной силой и странной надеждой. Отчетливо вспомнается образ из детства: темнеющее синее весеннее небо, первые звезды, белое привидение.. "Как все это красиво и интересно!"  "..а сова все ближе, ближе, а сова все ниже, ниже.."..

И здесь, имхо, совсем не важны коннотации и всякие ссылки на культурный контекст, потому что говорится непосредственно и бесстрашно об общем всем людям пред-культурном, достаточно глубоком, чтобы быть культурно независимым. Это я и называю «новой искренностью», ее ранней, опережающей вспышкой.

Искренность требует мужества, требует некоей, может быть, верности надежде.

Это и сдерживает ее повсеместное распространение.

А в худшем исходе «массовоо бегства от себя»  – «по миру движутся голоднее стада», «красно от огня» (т. е. совпадение с моей «сверхценной идейкой» о культурной реакции на перенаселение, расписанной в посте про «постмодернизм и сельхозмашины»)..


Кстати о Карлсоне, другой такой вспышке.
Если посмотреть на события в книге глазами родителей Малыша, все выглядит очень связно и так реалистично, что становится почти жутко.

Обычная, автор на этом настаивает, обычная семья. Младший ребенок, значительная возрастная разница. В раннем детстве, может быть, общий любимец, но с возрастом все более одинокий, и все более вынужденный (но не желающий) это принять. Не готовый (к счастью?) с этим примириться. Любящий и способный принимать любовь, совсем не склонный к открытому протестному поведению (что и создало накал, достаточный для появления всей истории: был бы склонен, все бы разрешилось банальным «поведением трудного ребенка»).
И вот, в какой-то момент, по какому-то поводу (пусть из-за собаки) – он не выдерживает острого переживания изоляции. Родители видят: ребенок ломает игрушки, портит отношения с сестрой (кстати, не просто так, а по поводу ее поцелуев с мальчиком!), лезет на крышу, играет со своей жизнью, как бы просит о внимании... Собирает всех и предъявляет им башню из кубиков с тефтелей наверху, этот пугающе осмысленный "ответ из тени" ребенка, который не в силах ни подавлять свой протест, ни, главное, просто осознать его, и осознанное – выразить, высказать, попытаться найти понимание... И одновременно появляется Карлсон – это летающее омнипотентное альтер-эго, средоточие невыработанной, невыраженной жизненной силы ребенка, отвергнутой даже им самим. И видно, как эта жизнанная сила клубится вокруг именно отвергаемых, подавляемых, «неприемлемых» черт: инфантильная жадность-недолюбленность «..быть мне родной матерью»), манипулятивные попытки, а также – фалличность, тоже, видимо, попавшая «в тень»...).

Карлсон потому и несет такой заряд жизненной силы, что выразить ее каким-либо обычным способом Малыш не мог. Этим он, видимо, и волнует героев и читателей. Поэтому Малышу так интересно ВИДЕТЬ И ПОКАЗЫВАТЬ взрослым привидение в волнующих, весенних синих сумерках.
Поэтому и Малыш, и читатели - странным образом любят Карлсона, как бы предательски он себя ни вел. Этой любовью они - как бы восстанавливают ту целостность, которая нарушилась, когда Малыш, ак сказать, спроецировал часть себя вовне. Любить и прощать Карлсона, и любить Малыша – в каком-то смысле – одно и то же.

Карлсона нет, когда родители с ребенком. Карлсона нет после чаепития у камина, Карлсона не ожидается в деревне у бабушки (он – реакция, помимо прочего, на урбанизацию?). Карлсона нет какое-то время после покупки собаки. Но собака – это все же недостаточная замена. И вот: Карлсон вернулся.

И, опять же, автор настаивает: это самая обычная семья (а не случайный индивидальный психоз). Спутник-шпион, холодная война, неясность перспективы и путей развития, скученность и урбанизация. Это – у всех. Карлсон – не личная галлцинация Малыша. Он – общее достояние детей времени, он появился потому, что был нужен так же, как книга появилась потому, что она нужна.

Дети, которым читают Карлсона, могут всего этого не понимать и не понимают. Это ничего не меняет. Содержание сообщается и действует само по себе, без особой рефлексии, независимо от того, как бы мы о нем ни рассуждали. Чтобы что-то чувствовать – совсем не обязательно понимать свои чувства. Карлсон – ранняя прививка от бессмысленности и безнадежности.


hugan: (Default)
В который раз замечаю, насколько для обдумывания всяких неясных и проблемных вопросов важна диалогичность: понимание, оппонирование, встречный взгляд с другой стороны, разница - если не в позицях, то - в "точках зрения", разность ракурсов - параллакс, дающий стереокартинку. В ответ на реплики собеседников и, главное, под влиением чужих мыслей - возникает относительно новый, неожиданный синтетический результат, картина проблемного поля упрощается... Лишние категории (как бы они ни были привычны) - выкидываются. Без влияния собеседников - додумался бы вряд ли.

Речь шла об очень общем: о сущности счастья, о его объективных и субъективных составляющих и об их соотношении между собой - т. е., ни много ни мало, о психофизиологичесокй проблеме и сущности эмоции. Пересказывать сложно и, наверно, ни к чему, вот ссылка на ветвь обсуждения.

Тэги: счастье, эмоции, смысл, полезность, потребности, воспроизводство, самосохранение, мотивация, репрезентация, субъективная картина мира и как она реализована на субстрате нейросети, имитационная модель, объекты, признаки, детекторы, предетекторы, инвариантность.
Page generated Jul. 23rd, 2017 12:48 am
Powered by Dreamwidth Studios