hugan: (Default)
Решил попробовать писать сюда мысли вслух. Зачем - не знаю. Попробую.

- читал ребенку стихи Юнны Мориц, а в них полно таких мини-парадоксов, таких.. ээ.. взрывов смысла, точек концентрации смысла... , локальных пиков отношения насыщенности к краткости. Они, может, между собой не так сильно связаны, но сами по себе хороши, особенно когда их много и если они разные.
"В доме очень молодом // нарисуем старый дом".
Развитие темы: "Мой любимый старый дом! // В нашем доме молодом // Все девчонки и мальчишки // Очень любят ваши книжки" !
Если не вдумываться, просто чувствуется некая искра. А если вдуматься, становится понятно из каких смыслов она складывается: старый дом вложен в молодой, но и молодой-то происходит, надо думать, от старого (связь поколений: кстати, как хорошо звучит "молодой дом" вместо "молодая семья": это ж материальное, самое простое и ощутимое представление семьи!). Двунаправленная вложенность.
Потом, можно понимать как рисунок дома в доме и как процесс рисования в реальном доме: возникает проблема соотношения этих вариантов.. Проблема реальности реального, в которой единственно реальным остается не объект - дом, реальный или рисуемый, а процесс рисования (принцип активности), который предполагает наличие неких домов, снимает онтологические сомнения относительно их.
Потом, повторения и скрытые рифмы одни чего стоят! они воспроизводят то же отношение на другим, низшем уровне.
Кстати, важно, что это куски из двух разных стихов, связывающие их. В первом из них просто лежит такая двухстрочная находка, не раскрытая. Мне почему-то и эта нераскрытость, и эта общность между разными стихами особенно понравилась.

Конечно, может быть, что это только я такие смыслы туда вчитываю. Но этим и здорово, что есть куда вчитывать. Как в те два зеркала напротив друг друга при гадании. (только там проще, вложенность однонаправленная)

Кстати о вчитывании.
В одной случайно мне попавшейся статье говорят, что постмодернист Фаулз говорит, что в его каком-то из его романов смысла не больше, чем в пятнах Роршаха. Думаю, как раз мой случай, попробую. Раньше я Фаулзом как-то не проникся, но, думаю, может я чего-то не до (гонял).
Взял прочитал "Червь" - пример того, как "автор не дает ответа". Но что-то не проникся опять. Картинка в начале красивая. Вообще часто интро выглядит драматично - просто оттого, что автор его акцентирует, как бы говорит: это важно, не знаю почему, но это важно.... Красивая немотой и непонятностью. А дальше все, имхо, какое-то искусственно умственное.....

Похоже, между тем, как "не дают ответа" Фаулз и Чехов, есть некая разница. Но в чем она состоит, мне пока не ясно.
hugan: (Default)
"Мою жизнь" Чехова. Вот его часто называют циником, его героев сравнивают даже с "босяками"-нарциссами Горького. Мне же всегда казалось, что это не цинизм, а такая трудная задержка, зависание над картиной описываемого, точка наибольшей и честнейшей неопределенности, трудный отказ от идеологии и наставлений в духе Толстого. Стоически-экзистенциалистского такого свойства. А тут перечитываю, заполночь, весна (- достать Прозак и плакать;) , и мне вдруг в какой-то момент кажется: и вправду издевается над читателем: "хотите определенности, смысла, надежды? А нету!" Прям садистически. "Маниакальная" составляющая (в составе, личностного механизма маниакально-депрессивного типа - огрубляю для краткости), справедливо названная пушкинско-моцартовской - сказывается и в легкости, точности, почти насмешливости передачи. Психодинамика всего этого, кстати, развернута и доведена до конца в "Черном монахе". Может, думаю, я в Чехове и вправду всю жиссь вижу нечто свое, вчитанное?

И, казалось бы, худо мне стало. Вот ведь, казалось бы, нет в его мире того безусловно живительного, того источника надежды, каким (у меня) бывают полны иные моменты жизни (часто - детства).

Но тут только и становится понятно, что эти полные смысла счастливые моменты - ОТЧАСТИ - тоже результат "вчитывания", приписывания реальности того, что хочется в ней видеть, на что хочется надеяться. И становится очевидным, что в детстве их больше именно потому, что в детстве легче видеть реальность избирательно (взрослый себе такую роскошь позволить уже не может). И это позволяет выделить и УВИДЕТЬ это вчитываемое - этот забытый предмет тоски и потери. Ведь для того, чтобы его приписать реальности, где-то надо было его взять, ЗНАЧИТ, ГДЕ-ТО ЭТО ЦЕННОЕ ЕСТЬ - и его можно.. (вспомнить?) сделать явным и реализовать!

Увидеть и уже не искать вовне в чистом виде, обманывая себя, а воссоздать своими силами (гораздо легче воссоздать то, что понимаешь). Потому что, повторюсь, в чистом виде этого нет нигде, есть только в составе сложных смесей, перерабатывать и "обогащать" которые - так или иначе индивидуальный труд. И когда знаешь, что ищешь, этот труд идет легче.

(ПС Что касается чеховского "цинизма", то, мне таки кажется, он - явление того же рода, что и выдавливание по капле человека с молоточком, расписанное по школьным учебникам, или надежды его героев на светлое будущее лет через двести. Впасть в иллюзию или в веру - легче и менее честно, чем воздержаться от веры. Врачебный цинизм - ОДНО ИЗ явлений его художественного мира, к которому сам он относился так же взвешенно-равноудаленно-сдержанно, как и ко всему. Это явление типично для его мира, как и рассуждения героев о "высших устремлениях человека" и многие другие современные ему черты. Ясно, что это ОТЧАСТИ его черты, как, впрочем, все созданное характеризует создателя и ему принадлежит. И к этой черте он относится, мне кажется, не менее критично, равноудаленно. По крайней мере, стремится к такой позиции. То, что этой критичности он, может быть, не выдержал эмоционально - другая драма и совсем другой, биографический, вопрос).

(ППС Материал высокой неопределенности вроде пятен Роршаха, в который удобно вчитывать - мне вообще представляется совершенно по-особому, специфически ценным (опять же, Кафка))
hugan: (Default)
Люди в ЖЖ нередко пишут на общестенно-политические темы. И я попробовал тоже, но вот как-то не выходит (?). Вместо текущих социальных реалий получаются сказки, Пропп, змееборство, "Тотем и табу" и прочие типичные для меня (больные темы?). Эти нижележащие штуки могут быть важны для понимания ситуации, но при этом они остаются ограничивающими предрассудками, шаблонами, от которых хочется по весне освободиться.

(
Поэтому индикатором "духа времени" мне в первую очередь кажется искусство, там, где оно - честный поиск, свободный от каких бы неи было "теоретических воззрений".
(Поэтому мне по-прежнему, неисчерпаемо интересны, в частности, Чехов и Пастернак, хотя в их времена современное состояние только складывалось. И все больше Чехов - своей свободой от всякой внутренней идеологии, похожей, как мне кажется, на свободу Кафки. И Чехов и Кафка непонятны, и эта непонятность тянет и создает неисчерпаемость)
)

Все-таки моя задача в этом ЖЖ - не столько поучаствовать, сколько  сориентироваться, найти лично значимый смысл, выработать такое ко всему этому отношение, чтобы и без депресняков, и без озлобления-отвержения. А вслух все это происходит, в частности, потому, что вслух, в надежде на слушателя, думать легче и интереснее.

С одной стороны, такая ориентированность - синоним социального здоровья, адаптивности, "принятия реальности как она есть" и пр. и пр. С другой стороны, на поверку не очень-то понятно, что означает это модное околопсихологическое слово "принятие". И так ли нужно прям все вокруг  "принимать", да еще и в неизменном виде..

Как я понимаю,  важно, чтобы отношение к значимому внешнему объекту было целостным, лишенным ловушек (т. е. внутренних противоречий), чтобы было понятно, как с этим объектом обходиться и жить, любя его, или не любя, или защищаясь, или противодействуя. Но, по-моему, это не то же самое, что "принимать как оно есть"..

Видеть как оно есть. И, по возможности, искать, что с этим делать. (К формулировке "как она есть" у меня вопросов не возникает: логический позитивизм, при всей его старомодности, обладает, мне кажется, мощным антипсихотическим действием).
hugan: (Default)
Про(пере?)читал несколько поздних рассказов Чехова.  Люди теряют, забывают молодость, взаимно теряют надежду на любовь, а другие люди, очень похожие на них, стоят на грани чего-то хорошего, живут на этой грани. И ничто не правда и не неправда, и всем рассуждениям грош цена. И автор четко видит непреодолимую, ПОЧТИ безнадежную сложность жизни - и таки ЖИВЕТ И ЛЮБИТ, и это удержитвает - без отрывающего от реальности пафоса. Ключевое слово - ПОЧТИ?

Примерно понимаю, почему я к нему обратился: как к последней точке перед XX веком. Как к уже-не-Толстому, но и еще не символисту.

Он же лишен идеологии. Он (уже) ничего не знает, но и (еще) не строит ничего и на этом незнании.


Мне подумалось: вот я размышляю про "силу жизни", про объективно существующий смысл существования живого, про то, что спонтанного саморазвития не отнять у реальности, и мы - одно из его выражений. И что,  поэтому, смерть не страшна, она лишь шаг в развитии, и любовь - не меньшее самоотречение, чем смерть.

(И что даже если она будет преждевременной, это плохо, часть индивидуального содержания погибнет, но, к счастью, многое уже сделано, и многое дорогое мне сделано другими, и оно останется. "Доктор Живаго" уже написан, свет месяца в момент безвозвратной потери, свет рябины в низком слонце - этому содержанию уже ничего не грозит. Это несколько успокаивает.)

Вот я рассуждаю про все это, и я понимаю, что все эти мысли про объективно детерминированное развитие, придающее всему единую ценность и смысл - тоже "внутренняя идеология", тоже, в каком-то смысле догма. Или, по крайней мере, используется как догма. Толстой с Достоевским заимствовали такого рода опору из религии, они "знали, как надо" и утешались этим. В XX веке, после, в частности, "Будущего одной иллюзии" Фрейда, некритично принимать любые желаемые догматы стало сложнее, приходится искать опору с помощью науки, в объективных законах реальности.

А Чехову хватило силы жизни обойтись без опоры вообще. Опереться на саму жизнь, без более или менее искуственных интеллектуальных конструкций.

От этих расскзов у меня появилось сложное, трудно выразимое чувство, разом охватывающее и почти отчаяние, и почти счастье.  Как будто бы он говорит: да, ничего не ваыходит и не выйдет. И мы можем ничего не знать, и не ломать голову: есть ли надежда, или ее нет. И при этом жить - а значит, находить или чувствовать в жизни нечто ценное, осмысленное, и терпеть ради него все прочее. Счастье имеет терпкий вкус.

Тут есть некая драма негордого, неосознанного, почти слепого участия. Но не того, которое столь гордо воспето Толстым. Может и того же, но именно не воспетого, а показанного на практике. Основное для меня слово, сказанное Чеховым - это не слова, а сам факт его жизни и творчества - в контексте того, что он чувствовал и понимал все то, от чего иные защищаются идеологически или религиозно. Он просто показывает пример: да, я все это понимаю, и даже не стараюсь оценивать это как трудное, или плохое, и понимаю, как ограничены всякие оценки. И я могу с этим жить.

Как известно, самое драматичное - это интегрировать образ, принять единство "хорошего" и "плохого". Отделять "добро" от "зла" ребенок перестает уже на первом году жизни - и учится "просто жить с этим", принимать неидеальность, трудиться, терпеть и трудно любить прощенное. И это гораздо труднее, чем, как в романтизированных сказках, найти корень зла, пролезть к нему, как Фродо с кольцом, рискнуть, победить или погибнуть.

Вот даже у христиан, проповедовавших прощение и безусловную любовь, в конечном итоге, в загробном мире, "добро" торжествует и достигает идеальности, полностью очищалось от "зла", и последнее шизоидно отщеплялось в ад. Даже они оставляли себе эту, имхо, упрощающую, ограничиавающую, искуственную надежду.

И ведь гораздо труднее, сложнее, живее - принять то, что ИДЕАЛЬНОГО НЕ БУДЕТ, и упиваться тоской по нему - глупо и пошло, и всегда будет смесь, и это и есть жизнь, И ТАК ЭТО И НАДО. Ни к чему делать из любого ограниченного понимания "смысла жизни" щит для защиты от бессмысленности. Мы, кажется, понимаем, что смысл есть - и понимаем, что мы сами - его воплощение - и будет с нас. Ни к чему поднимать его на знамя.

Для меня - терпко и важно, и трудно, и утешительно понимать, что НЕ БУДЕТ ни кары, ни воздаяния, алчущие и жаждущие правды не утешатся (в каком-то смысле они изначально, УЖЕ утешились, только сами-то они этого не знают), и не узнают, и никто не придет и не скажет: вы были молодцы, вы продержались, вы сохранили верность чему-то хорошему.

И в самом деле, как просто и ограниченно бы это было, каким плоским, конечным, был бы тогда искомый смысл, если бы он был таким образом достижим. Но, к счастью, он существует только вдали, в пределе, ВСЕГДА недостижим, и поэтому он всегда будет тянуть нас куда-то, И ЭТОГО-ТО МНЕ И БЫЛО НАДО. Сама эта щемящая сложность - живительна, сама грусть по ней движет нас, и делает нас людьми.

" [смерть говорит человеку:]
...иди за мною
у меня во гробе тихо
белым саваном укрою
всех от мала до велика
не грусти, что будет яма,
что с тобой умрет наука
поле выпашется само
рожь поднимется без плуга
солнце в полдень будет жгучим,
плиже к вечеру прохладным,
ты же, опытом научен....
...

из берцовой из кости
будет деревце расти
будет деревце шуметь
про девицу песни петь
баю баюшки баю
баю деточку мою
ветер в поле улетел,
месяц в небе побелел
"
(Заболоцкий? цитата по памяти, не точна, найду - приведу полную)

Но стоит сказать рациональное слово, и снова возникает искуственное построение, и сказанное - уже тривиально. Это уже опять идеология. еще что-то новое, важное ускользнуло. Смысл, похоже, есть, и тут не софизм, а если выводы из синергетики (про самоорганизацию) и сомнительны, то только в силу плохой формализации исходного вопроса, в силу неясности самого понятия "смысл". Но его рациональное понимание или непонимание - ничего не меняет. он реализован в "силе жизни" - в ней пусть и действует. Жизнь переживет и наше непонимание, и понимание, и нашу бессловесность - как этап, как шаг на пути, нужный, хороший, но не необходимый, стоящий в ряду других.

СЛОВА - НИЧТО


колыбельная

тишина, только шумят листья за окном

темнота

нет и темноты




а главное - остается
hugan: (Default)
Наконец добрался до чтения книги Быкова о Пастернаке. И сразу же захотелось создать первую запись в блоге.

Хорошо им было - с корнями, с чувством равенства (и связанным с ним чувством безопасности), с образованием, достаточным для рефлексии больших кусков истории: что бы ни ждало в будущем, есть из чего к нему относиться. И, главное, есть что в него добавлять. Так равенство воспроизводит равенство: творческий продукт становится не описанием, а соучастником истории.

В пореволюционном мире начала века (хоть я в нем и не очень разбираюсь) мне - как в детстве, переходящем в отрочество: счастливо, интересно и драматично, и есть чего ждать.

Быков:
"Для жизнепринятия, для слияния с миром в XX веке нужно не меньше, а может, и больше мужества, чем для противостояния."

И, думаю, гораздо больше душевного здоровья.

Как и для всякого воспроизводства, для всякого преодоления смерти (Пастернак) и участия в будущем.

Давно уже думаю и теперь поделюсь: имхо, и биологическое потомство, и творческий продукт - не только решают одни и те же эволюционные задачи (способствуют выживанию и процветанию рода, которому принадлежит автор), но и порождены одной силой - импульсом к воспроизводству.

Психоанализу с его естественнической биологической ориентацией, это, в общем, известно давно, но многих отпугивает сам психоанализ. Мне кажется, принципиальная общность разных способов воспроизводства - любви и творчества - может быть показана и без особого психоанализа.

Имхо, об этой общности много у Пастернака - кроме собственно художественной, не требующей рефлексии, передачи мироощущения, есть нечто сформулированное: что-то выражено явно, часть метафорически, что-то предполагается имплицитно. Хочется подумать и додумать эти мысли, довести их до строгого и ясного, свободного от субъективности, состояния.

Вот что получилось на этом пути у меня - с некоторым заимстовованием из системной теории эволюции, но, благодаря этому, сразу о главном - о движущих и смыслополагающих силах ЖИЗНИ, столь явно проступающих в его творчестве.

Чтобы биологический вид (любой) выжил, каждая его особь должна успешно решать по крайней мере две задачи: она должна обеспечить самосохранение, т. е. поддерживать свой гомеостаз, и, во-вторых, она должна продолжить свой род, перебросить частицу себя через барьер собственной индивидуальной смерти.

Когда особь озабочена самосохранением, она тратит свою энергию на собственное благополучие, вкладывает ее в устойчивость собственного гомеостаза. Она озабочени избежанием опасных и дефицитарных ситуаций, она действует на оборону - и субъктом этой задачи является она сама.

Но когда особь занята продолжением рода (будь то межполовое или межпоколенное взаимодействие - "забота о потомстве"), она вкладывает энергию не в собственное благополучие. То, что она делает, нужно не ей при ее жизни, а ЕЕ ПОПУЛЯЦИИ И ЕЕ ВИДУ. Образно говоря, это вид, заботясь о своем существовании, "вложил" особи этот инстинкт, этот "древний голос крови", который заставляет ее изымать энергию из задачи поддержания собственного благополучия и спокойствия - и тратить ее на то, что будет после ее смерти - на то, чтоб своим потомством поучаствовать в необозримом будущем своей популяции и своего вида. Инстинкт воспроизводства - пример "естественного альтруизма".

И в дополнение к тому, чтоб участвовать в этом будущем своими генами и той частью своей индивидуальности, которую родители вкладывают в детей, человек имеет еще одну возможность запечатлеть себя, зафиксировать частицу того ценного, что есть в нем и что не должно погибнуть с его индивидуальной смертью. Человек имеет возможность породлать творческий продукт - ДЕТИЩА иного рода, решающие, впрочем, и для индивида, и для популяции, ТОЧНО ТЕ ЖЕ ЗАДАЧИ

Виды с половым размножением требуют от своих особей способности к взаимно полезному взаимодействию, к коммуникации. Инстинкт воспроизводства предусматривает взаимодействие между полами и, для большинства высших животных и человека - между поколенями. Для человека это - супружеские и детско-родительские отношения. И те и другие построены на взаимной нужности участников друг другу, и столь похожи по своим механизмам, что для их различения возникли специальные биологические и культурные приспособления - в том числе культурный запрет на инцест (пресловутый эдипов комплекс).

Итак, имеем две исходные движущие силы: задачу (инстинкт) самосохранения и задачу воспроизводства, действующую в межполовом и межпоколенном проявлениях.

Первая - это задача поддержания гомеостаза, ее пусковой стимул - отклонение какой-либо переменной внутренней среды от оптимума, или угроза такого отклонения. Это - задача на избегание, ее цель изначально сформулирована негативно: устранить неблагополучие или его угрозу. Эта потребность заставляет нас увеличивать свой контроль над внешней средой: отдергивать руку от горячего, добывать деньги, создавать запасы, строить комфорт и безопасность. Будучи проявлением "борьбы за существование", эта сила по отношению к внешней среде выступает как агрессия: она пытается "в одностороннем порядке" контролировать и перестраивать внешний мир исключительно в интересах комфорта и безопасности субъекта.

Вторая - то самое либидо - это задача, изначально обслуживающая сверхиндивидуальные, родовые интересы. Это задача на достижение, ее результат - сохранение и развитие данной формы жизни, т. е. обеспечение биологического прогресса данного вида. Кроме того, эта задача изначально надындивидуальна: для ее реализации необходимо взаимно полезное, согласованное взаимодействие с Другими: как минимум - с половым партнером и с детенышами. А если рассматривать более сложные формы взаимнополезного и плодотворного взаимодействия ("каналы катексиса либидо"), то ясно, что то же самое происходит со всяким социальным Другим.

Обе эти задачи требуют для своего осуществления расхода физической энергии, запас которой, разумеется, ограничен. Субъект (на основе своего опыта) так или иначе вынужден выбирать, во что эту энергию вложить: в собственное благополучие или в благополучие своей популяции, в свое участие в необозримом будущем: если в его опыте (особенно - раннем) "вложения" в любовь и взаимную нужность - выглядят ненадежными, безрезультатными, он предпочтет довольствоваться самосохранением, как это ни печально и ни бесплодно в своем конечном итоге. Но конфликт между этими задачами - неустраним принципиально. (Несложно заметить, что так называемые "конфликты развития" представляют собой актуализации и дериваты этого исходного конфликта. Правда, среди исходных конфликтов, актуализируюихся на различном материале в ходе развития, помимо описанного, надо упомянуть также конфликт между межпоколенной (несексуальной) и межполовой ветвями либидо.)

Принципиаольно конфликт между либидо и задачей поддержания гомеостаза неразрешим, но в ходе онто- фило и культурогенеза вырабатываются более или менее совершенные компромиссные решения: различные варианы либидозно-агрессивного слияния.

И тот факт, что человек для оптимизации урегулирования конфликтов между ними, выработал такое эволюционное приспособление как культуру - ничего не меняет. Культура, имхо, служит ТЕМ ЖЕ ВЕЧНЫМ ЗАДАЧАМ ЖИЗНИ. А то, что она служит им лучше, чем более древние биологические приспособления животных, позволяет нам экономить энергию, беречь нашу "биомассу", ценить жизнь все выше и воспроизводить ее ценой меньших потерь.

Предвидя критику, оговорюсь. Думаю, биологичность этих рассуждений не принижает, а только объясняет, освешает и демистифицирует "величие человека". Она показывает, что человек, как и "всякая слепая тварь способная надеяться и скорбеть" (Фолкнер?), движим той же СИЛОЙ ЖИЗНИ. Возможность выйти за пределы себя и преодолеть собственную смерть, возможность виртуального бессмертия в бесконечном и непредсказуемом ряду поколений, придает нам смысл и цель, и, может быть, утешение. Действительно, смерть, как эволюционное приспособление для обеспечения изменчивости, в этом смысле вызывает к жизни любовь - как тягу к взаимной нужности и взаимодействию двух разных и свободных существ. Смерть и любовь - две стороны единого эволюционного приспособления. И, кстати, тем, кто сумел построить и межполовые и межпоколенные отношения и воспроизвелся сполна - да еще и не тоько в детях, а в творчестве, мыслях, письмах - смерть обычно и не страшна. Живаго:  "Смерти не будет, потому что это старо и надоело...". Смерть - удел задачи самосохранения сохранение индивидуального благополучия, а это далеко не так интересно. Она будет, будет. Но так это и надо. А все самое интересное и воолнующее в жизни - принципиально ориентировано на непредсказуемое будущее, принципиально под эту смерть не подпадает.

Мне кажется, все эти мысли - и об принципиальном "альтруизме" любви, и о ее смыслополагающей силе, и о ее родстве смерти, и об общности всего живого - очень прозрачно проступают у Пастернака - и в его жизни, и в творчестве. Он, например, где-то писал, что свою "творчеескую эстетику" построил бы на понятиях "силы и символа". Инстинкта и средств его адаптивного, сублимирующего перенаправления? (символ, семантическая единица - как узел в цепочке передачи либидо от биологических потребностей к сложным, поведенческим формам их реализации - элемент, дающий возможность смещать и сгущать (Фрейд), образовывать невротические симптомы, а затем и более совершенные и сложные формы реализации этих потребностей - как, например, искусство). Других примеров не приходит сразу в голову, но их масса. Сама СИЛА ЖИЗНИ, которой он так рад и так верен, и которой так рад я, читая, и, по-моему, которой все живое радо вместе с ним.

"Разве может быть польза в смерти, разве может быть в помощь смерть?" ("Живаго")

Очень глубоко, в той теплой, колыбельной тьме, из которой мы вышли, почти у точки зачатия?
Page generated Jul. 23rd, 2017 12:35 am
Powered by Dreamwidth Studios