hugan: (Default)
После лета
и моря
выхожу опять в человеческое общежитие.


Пропустил диалог о счастье, смерти и ее связи с жизнью. Жаль.

Что-то в этой теме меня волнует: именно эта связь с жизнью, почти нужность смерти для жизни, ее роль в ней. Эта связь понятна при взгляде на эволюцию и на развитие культуры: нужна изменчивость, нужно самоотречение от привычного, радикальное обновление. Будчи нужной, приходя вовремя и завершая счастливю и содржательную жизнь, смерть совсем не кажется мне страшной. Страшно совсем другое - не успеть, пропасть даром.

Пониманий этого - полно в искусстве. Первым приходит на ум любимое: мысли о смерти доктора Живаго, Заболоцкий, Мандельштам, Бродский - открытым текстом: "Смерть -- не скелет кошмарный / с длинной косой в росе. / Смерть - это тот кустарник, / в котором стоим мы все."


Видится такая картина (попробую объяснить из субъективного, воображаемого):

Пусть человек дожил до старости, и пусть: начинается осень; над морем, над ракушечными косами горит желтая заря. За ней угадывается уже сентябрьский дым, огни сухой листвы в сумерках маленького городка, желтые окна, ожидание первых холодных дней, первого снега, Нового года. И вот, пусть этот человек стоит на берег моря, и пусть он оглядывается назад. И пусть он там видит: домики и деревья освещены желтой зарей, дети выросли, у них растут новые правнуки. Пусть даже книги - про Новый год, про эту осеньи про все это - написаны, что им самим, что - другими, и могучий поздний возраст более не нужен. В тягость ли жизнь - и да и нет. И хорошо бы, да нет сил. Но по-настоящему грустно оттого, что все равно нельзя высказаться вполне, все равно что-то остается, пропадает без пользы, горит, горит желтой зарей, и можно только - сообщить эту грусть как нечто самое важное, завещать ее саму, и способность к ней, и готовность к ней, и связанную с ней надежду. Но и это он как мог уже сделал, и он понимает, что он сделал все, что мог, и что больше ничего не нужно.

И все. И он может и не задумываться, и не пониать, что это хорошо, уже потому, например, что этот новый год - не нов для него, в полночь не будет совсем ничего необычного - вернее, оно случится не с ним. Правнуки идут из школы, а в сером сухом воздхе первые снежинки, и от этого разгораются их щеки, и точно так же в их душах разгорается счастливое ожидание. За алым светом просматриваются санные горки, цветные огоньки на рыхлом снегу в следах, темень льда на побережьи.
А деду его старое тело - на что? - еще какое-то время повспоминать, как все было, поиграть с собой в свою молодость, съездить, что ли, на лед, когда замерзнет... (Помереть, никого особо не отвлекая, до праздников?)

И дед видит: желтый свет комнатки общежития, чернильный октябрь в еще чужой и новой тогда Москве. Был стдентом, пил пиво на морозе (Букша), кофе по возвращении в тепло, ночью диктовал пьяный мысли для курсовой, а товарищ записывал, и он тогда говорил: в гробу будем отдыхать.

Ну так и выходит!

А еще раньше было все по-другому, больше, насыщенней, так, как сказать нельзя. Был еще более желтый свет дома, такой, что сказать нельзя, были Пододеяльник и Горшок, и была такая колыбельная: баю деточку мою, ветер в поле улетел, месяц в небе побелел...(Заболоцкий)

И полчается, что общежитие, новый год, детская спальня - все это одно, и дед навсегда во всей своей жизни.

Что и требовалось доказать (в той курсовой? в той колыбельной? (сон? (бред?)))

Все.


Можно себе это представить. Бывает ли так - вопрос другой.

Хочется жить и прожить нормально, чтобы дейтвительно все дела были к том времени сделаны - ну как когда к осени на огороде все убрано, заготовлено, посажено, посеяно.

Слово "посеяно" мне определенно нравится.
Про землю.
hugan: (Default)
Наконец добрался до чтения книги Быкова о Пастернаке. И сразу же захотелось создать первую запись в блоге.

Хорошо им было - с корнями, с чувством равенства (и связанным с ним чувством безопасности), с образованием, достаточным для рефлексии больших кусков истории: что бы ни ждало в будущем, есть из чего к нему относиться. И, главное, есть что в него добавлять. Так равенство воспроизводит равенство: творческий продукт становится не описанием, а соучастником истории.

В пореволюционном мире начала века (хоть я в нем и не очень разбираюсь) мне - как в детстве, переходящем в отрочество: счастливо, интересно и драматично, и есть чего ждать.

Быков:
"Для жизнепринятия, для слияния с миром в XX веке нужно не меньше, а может, и больше мужества, чем для противостояния."

И, думаю, гораздо больше душевного здоровья.

Как и для всякого воспроизводства, для всякого преодоления смерти (Пастернак) и участия в будущем.

Давно уже думаю и теперь поделюсь: имхо, и биологическое потомство, и творческий продукт - не только решают одни и те же эволюционные задачи (способствуют выживанию и процветанию рода, которому принадлежит автор), но и порождены одной силой - импульсом к воспроизводству.

Психоанализу с его естественнической биологической ориентацией, это, в общем, известно давно, но многих отпугивает сам психоанализ. Мне кажется, принципиальная общность разных способов воспроизводства - любви и творчества - может быть показана и без особого психоанализа.

Имхо, об этой общности много у Пастернака - кроме собственно художественной, не требующей рефлексии, передачи мироощущения, есть нечто сформулированное: что-то выражено явно, часть метафорически, что-то предполагается имплицитно. Хочется подумать и додумать эти мысли, довести их до строгого и ясного, свободного от субъективности, состояния.

Вот что получилось на этом пути у меня - с некоторым заимстовованием из системной теории эволюции, но, благодаря этому, сразу о главном - о движущих и смыслополагающих силах ЖИЗНИ, столь явно проступающих в его творчестве.

Чтобы биологический вид (любой) выжил, каждая его особь должна успешно решать по крайней мере две задачи: она должна обеспечить самосохранение, т. е. поддерживать свой гомеостаз, и, во-вторых, она должна продолжить свой род, перебросить частицу себя через барьер собственной индивидуальной смерти.

Когда особь озабочена самосохранением, она тратит свою энергию на собственное благополучие, вкладывает ее в устойчивость собственного гомеостаза. Она озабочени избежанием опасных и дефицитарных ситуаций, она действует на оборону - и субъктом этой задачи является она сама.

Но когда особь занята продолжением рода (будь то межполовое или межпоколенное взаимодействие - "забота о потомстве"), она вкладывает энергию не в собственное благополучие. То, что она делает, нужно не ей при ее жизни, а ЕЕ ПОПУЛЯЦИИ И ЕЕ ВИДУ. Образно говоря, это вид, заботясь о своем существовании, "вложил" особи этот инстинкт, этот "древний голос крови", который заставляет ее изымать энергию из задачи поддержания собственного благополучия и спокойствия - и тратить ее на то, что будет после ее смерти - на то, чтоб своим потомством поучаствовать в необозримом будущем своей популяции и своего вида. Инстинкт воспроизводства - пример "естественного альтруизма".

И в дополнение к тому, чтоб участвовать в этом будущем своими генами и той частью своей индивидуальности, которую родители вкладывают в детей, человек имеет еще одну возможность запечатлеть себя, зафиксировать частицу того ценного, что есть в нем и что не должно погибнуть с его индивидуальной смертью. Человек имеет возможность породлать творческий продукт - ДЕТИЩА иного рода, решающие, впрочем, и для индивида, и для популяции, ТОЧНО ТЕ ЖЕ ЗАДАЧИ

Виды с половым размножением требуют от своих особей способности к взаимно полезному взаимодействию, к коммуникации. Инстинкт воспроизводства предусматривает взаимодействие между полами и, для большинства высших животных и человека - между поколенями. Для человека это - супружеские и детско-родительские отношения. И те и другие построены на взаимной нужности участников друг другу, и столь похожи по своим механизмам, что для их различения возникли специальные биологические и культурные приспособления - в том числе культурный запрет на инцест (пресловутый эдипов комплекс).

Итак, имеем две исходные движущие силы: задачу (инстинкт) самосохранения и задачу воспроизводства, действующую в межполовом и межпоколенном проявлениях.

Первая - это задача поддержания гомеостаза, ее пусковой стимул - отклонение какой-либо переменной внутренней среды от оптимума, или угроза такого отклонения. Это - задача на избегание, ее цель изначально сформулирована негативно: устранить неблагополучие или его угрозу. Эта потребность заставляет нас увеличивать свой контроль над внешней средой: отдергивать руку от горячего, добывать деньги, создавать запасы, строить комфорт и безопасность. Будучи проявлением "борьбы за существование", эта сила по отношению к внешней среде выступает как агрессия: она пытается "в одностороннем порядке" контролировать и перестраивать внешний мир исключительно в интересах комфорта и безопасности субъекта.

Вторая - то самое либидо - это задача, изначально обслуживающая сверхиндивидуальные, родовые интересы. Это задача на достижение, ее результат - сохранение и развитие данной формы жизни, т. е. обеспечение биологического прогресса данного вида. Кроме того, эта задача изначально надындивидуальна: для ее реализации необходимо взаимно полезное, согласованное взаимодействие с Другими: как минимум - с половым партнером и с детенышами. А если рассматривать более сложные формы взаимнополезного и плодотворного взаимодействия ("каналы катексиса либидо"), то ясно, что то же самое происходит со всяким социальным Другим.

Обе эти задачи требуют для своего осуществления расхода физической энергии, запас которой, разумеется, ограничен. Субъект (на основе своего опыта) так или иначе вынужден выбирать, во что эту энергию вложить: в собственное благополучие или в благополучие своей популяции, в свое участие в необозримом будущем: если в его опыте (особенно - раннем) "вложения" в любовь и взаимную нужность - выглядят ненадежными, безрезультатными, он предпочтет довольствоваться самосохранением, как это ни печально и ни бесплодно в своем конечном итоге. Но конфликт между этими задачами - неустраним принципиально. (Несложно заметить, что так называемые "конфликты развития" представляют собой актуализации и дериваты этого исходного конфликта. Правда, среди исходных конфликтов, актуализируюихся на различном материале в ходе развития, помимо описанного, надо упомянуть также конфликт между межпоколенной (несексуальной) и межполовой ветвями либидо.)

Принципиаольно конфликт между либидо и задачей поддержания гомеостаза неразрешим, но в ходе онто- фило и культурогенеза вырабатываются более или менее совершенные компромиссные решения: различные варианы либидозно-агрессивного слияния.

И тот факт, что человек для оптимизации урегулирования конфликтов между ними, выработал такое эволюционное приспособление как культуру - ничего не меняет. Культура, имхо, служит ТЕМ ЖЕ ВЕЧНЫМ ЗАДАЧАМ ЖИЗНИ. А то, что она служит им лучше, чем более древние биологические приспособления животных, позволяет нам экономить энергию, беречь нашу "биомассу", ценить жизнь все выше и воспроизводить ее ценой меньших потерь.

Предвидя критику, оговорюсь. Думаю, биологичность этих рассуждений не принижает, а только объясняет, освешает и демистифицирует "величие человека". Она показывает, что человек, как и "всякая слепая тварь способная надеяться и скорбеть" (Фолкнер?), движим той же СИЛОЙ ЖИЗНИ. Возможность выйти за пределы себя и преодолеть собственную смерть, возможность виртуального бессмертия в бесконечном и непредсказуемом ряду поколений, придает нам смысл и цель, и, может быть, утешение. Действительно, смерть, как эволюционное приспособление для обеспечения изменчивости, в этом смысле вызывает к жизни любовь - как тягу к взаимной нужности и взаимодействию двух разных и свободных существ. Смерть и любовь - две стороны единого эволюционного приспособления. И, кстати, тем, кто сумел построить и межполовые и межпоколенные отношения и воспроизвелся сполна - да еще и не тоько в детях, а в творчестве, мыслях, письмах - смерть обычно и не страшна. Живаго:  "Смерти не будет, потому что это старо и надоело...". Смерть - удел задачи самосохранения сохранение индивидуального благополучия, а это далеко не так интересно. Она будет, будет. Но так это и надо. А все самое интересное и воолнующее в жизни - принципиально ориентировано на непредсказуемое будущее, принципиально под эту смерть не подпадает.

Мне кажется, все эти мысли - и об принципиальном "альтруизме" любви, и о ее смыслополагающей силе, и о ее родстве смерти, и об общности всего живого - очень прозрачно проступают у Пастернака - и в его жизни, и в творчестве. Он, например, где-то писал, что свою "творчеескую эстетику" построил бы на понятиях "силы и символа". Инстинкта и средств его адаптивного, сублимирующего перенаправления? (символ, семантическая единица - как узел в цепочке передачи либидо от биологических потребностей к сложным, поведенческим формам их реализации - элемент, дающий возможность смещать и сгущать (Фрейд), образовывать невротические симптомы, а затем и более совершенные и сложные формы реализации этих потребностей - как, например, искусство). Других примеров не приходит сразу в голову, но их масса. Сама СИЛА ЖИЗНИ, которой он так рад и так верен, и которой так рад я, читая, и, по-моему, которой все живое радо вместе с ним.

"Разве может быть польза в смерти, разве может быть в помощь смерть?" ("Живаго")

Очень глубоко, в той теплой, колыбельной тьме, из которой мы вышли, почти у точки зачатия?
Page generated Sep. 26th, 2017 09:51 pm
Powered by Dreamwidth Studios