hugan: (Default)

Моя жена летом хотела научиться писать акварелью. Но не так, как этого мог бы
захотеть я - чтоб что-то выразить, чтоб заложить туда некую силу, некое чувство.
А скорее из любви к материалу. Я ее отлично понимаю: кажется: как можно не
любить сами чистые осенние цветовые кляксы, саму прозрачность, саму темную синь
на пожелтевшем, уютном листе. Есть, например, детская книжкакнижка о Ежике Козлова с классными акварельными иллюстраиями, Детская литератра, 1978, илл. С. Острова книжка о Ежике Козлова с классными акварельными иллюстраиями, Детская литератра, 1978, илл. С. Острова; ее читают
ребенку, он видит картинки - !!еще почти абстрактно от того, что на них имелось
в виду изобразить! - и, по-моему, для зарождения "любви к материалу" этого
вполне достаточно. Особенно там, где и художник сам помнит (и сообщает
иллюстрации) эту абстрактную, досимвольную силу краски, "собственную" силу формы
и соотношений яркости и цвета, их собственную МУЗЫКУ.

Считается, да я и сам так считал, что, как форма скульптуры ценнее ее
мрамора, так и всякий материал - это в первую очередь средство передачи
содержания, и он ценен прежде всего в этом качестве; ценность информации, (т. е.
"того как" организован материал) выше ценности носителя.

С некоторых пор мне так казаться перестает.

Иногда, читая новые стихи, сначала я долго ничего не могу понять. Я
останавливаюсь, перечитываю; со второго или третьего захода, когда размер, ритм,
отдельные образы уже знакомы, что-то начинает проявляться. Нужно оно мне или
нет, я все еще не пойму и продолжаю читать скорее в надежде, чем из интереса. И
бывает так, что в какой-то момент то слова сами по себе, еще до того, как я
вообще увидел "то как" они организованы - слова сами по себе что-то во мне
производят, поднимают странные картины, до которых без них я бы вряд ли добрался
- забытые, сновидные и очень важные. Текст озаглавлен "Август". Но еще
нисколько не поняв автора, я вдруг вспоминаю или вижу: начало осени, темный
густой вечер, желтые огни детского садика за ветвями, ровный свет в его больших,
просторных окнах, мне четыре-пять лет.. - и я вспоминаю, да был такой вечер, или
похожий, и так бывает именно в августе, и образ полон важного детского
труднопонимаемого смысла, и он - ссылка на целый пласт переживаний, о котором
забыто даже не содержание, а сам способ чувствования.

И вот: я еще не успел понять, о чем речь и "нравится" ли мне произведение, а
уже извлек из него нечто о себе важное. И я продролжаю читать уже не только как
чью-то реплику, сообщение, в котором естественно искать смысла, сколько в
поисках таких неожиданных ключей к собственному внутреннем миру.

Может быть, я несколько преувеличиваю. Ясно, что любое исксство действует
иррационально. Но читатель обычно по крайней мере замечает, как это
иррациональное действие происходит, и может рефлексировать свое отношение к
происходящему. Большинство текстов все же трогают меня (скорее) тем, что
содержится в(?) них самих(??), чем тем, что они мне случайно(???) напомнили.

Возможно, именно так и только теперь до меня по-настоящему добралось старое
постмодернистское ощущение самостоятельности, непреднамеренности текста и его
относительной непринадлежности автору - ощущение, которому я привык
сопротивляться, как сопротивлялся бы столоверчению и медиумизму.

Произвел ли это автор композицией, целостным строем и развитием текста, или
отдельными образами, в производил ли что-то автор вообще, или даже случайные
слова могут иногда вызвать такой эффект - точно не знаю.
Скорее всего, истина посередине: все это происходит не как результат целостного авторского
плана, но, конечно, и не случайно. Параллельно с сознательной рефлексией
элементов стиха, его образов, периодов, цикличности, развития
- эти элементы сами собой, неосознанно, тоже приходит во взаимодействие
с опытом читателя - и получается этот самый эффект, порождается новое
содержание, которого не было в произведении, но которого в таком виде не было и
в читетале.


Во всяком случае, важно потрогать отдельные словосочетания и образы, даже
отдельные краски и слова. Хотя и считается, что краски и слова приобретают
значение только в сопоставлении, только друг относительно друга. (вот прямо из
френдленты: Букша: "Шел по
городу директор / он картины тихо трогал / настоящие картины / проявлялись
темнотой" или: "настоящие картины / наступающей зимы").

Материал, представляющий собой часть настоящей, не выдуманной реальности,
шероховатые засохшие мазки на холсте, звук виолончели из соседней комнаты
("Охранная грамота" + "и не вожу смычком черноголосым" + ...). Пятна краски,
земля, чернозем, органическая, организменная составляющая, то что в
психодинамической психологии называется анальным - самоцветы, ИЛИ, ЧТО ТО ЖЕ
САМОЕ, грязные пятна; следы красок, пачкающие чистый лист, лишние на чистом
листе, нужные на чистом листе, как сама жизнь. Чистое грязное (через "и", без
противоречия) как сама жизнь.

(
Я, похоже, имею в виду нечто близке к тому, как в: "Давай ронять слова /
как лес янтарь и цедру / рассеянно и щедро / едва едва.."
Т. е., да, "жизнь подробна", и сама по себе может и не более, но и никак не менее ценна ("ценна"), чем то общее, чем все то продолжение рода, развитие, и проч. ожидаемое будущее, ради которого она как будто бы только и востребована?
)?


Т. е. вырисовывается дихотомия, два разных способа ставитьакценты: на
содержании и на материале. Когда поступательное развитие "стоит на паузе" из-за
невозможности нащупать и высказать новое рациональное содержание (ситуаия
постмодернизма), начинает говорить сам материал: "удовольствие от текста", или,
может быть: скрытая "собственная мудрость" самого языка (и всего, что под
языком: культуры, физиологии) - всего того материала, из которого, для которого,
на котором делается текст, и без которого текст немыслим.

Наверно, не столько "стираются гендерные различия в творчестве", сколько
творчество в "пост-эпоху" становится "женским" по преимуществу. Там, где
мужчины-первопроходы в тупике (постмодернизм как "стояние в тупике" перед неким
прорывом?), женщины-хранительницы-живительницы - тем более важны. Действительно,
по-моему, даже и авторы-мужчины сильно тяготеют к юнговской "Аниме", к
низкоуровневому, базовому биологическому содержанию жизни:
особенно приходят
на ум: Грасс, Маркес, особенно Павич - с его биологичностью, психосоматичностью,
с его картиной истории Европы, если и не написанной чаем, то будто бы
попробованной на вкус: женские и мужские пятницы, травы, сны, тесто, замешанное
на слезах, карты Таро, солнечная и телесная Сербия (+ еще сюда же Кустурица?);
сам материал, из которого сделан текст, явно привлекает раньше и сильнее
развития событий.

Есть разные структурные уровни текста. Каждые два соседние
взаимодейтсвуют так, что нижнй используется как субстрат (например, слова), а
высший - как переданное средствами субстрата содержание (например, составленное
из слов словосочетание с его новым смыслом; а из них - образы, из их - поток,
периоды развития, сюжет или иная динамика, из нее - архитектура и гудящая
целостность произведения). Двигаясь по иерархии этих уровней вверх, мы приходим
к сложным "высоким" явлениям, отражающим преимущественно индивидуальность и
талант автора, построившего все это. Двигаясь вниз, во все более просто
материал, в траву - мы приходим к не менее сложным "глубоким" явлениям, общим
всем людям и ценным почти биологически. Тут говорит уже не столько автор,
сколько его естество: язык, культура, эволюция, воплощенные в нем. Тут место
"медиумизму" автора.

И тут теряется грань между "искусством" и прочей жизнью.

И тут выясняется, что искусство - это совершенно не что-то особенное, его
ценность - не самостоятельна а определяется ценностью несомой им жизни, и тем
выше, чем концентрированнее оно ею наполнено - независимо от использованных
средств: очень "сложных" или очень "простых".

Потому что это "сложное" и это "простое" - равно непонятны, равно
представляет собой биологическую, психологическую, нейро- и психофизиологическую
загадку....

Пятна краски, словарный шум, если они сделаны людьми - уже не совсем
случайны, это некая психологическая продукция. И даже если они пявились в
результате случайного процесса - смотрят-то на них люди, и видят в них
собственную психологическую продукцию - "проекции". Если нет ни автора, ни
произведения, искусство сидит в читателе. (Пастернак)

Но тут мне мешает продолжить некое представление о ценности авторства и
авторском достоинстве. Оно разбивает союз автора и читателя, отдает ведущую роль
автору, но и мстит ему за это, ставит вопрос о его "приемлемости",
"достоинстве". Куда бы его деть... Если бы можно было от этих нариссических
вещей освободиться, перестать авторов и произведения оценивать, а только их
читать (когда они нужны, и не читать, когда не нужны) - было бы, наверно,
здорово.. Тогда и авторам не пришлось бы оценивать себя и бояться отвергающих
оценок..

но это, наверно, и есть одна из черт того следующего шага, на который мы не
решаемся и перед которым остановились в предполагаемой "постмодернистский
паузе".


Но я еще и другое хотел сказать.
Но я другое хотел сказать
Есть любовь к земле: чистой грязной земле, матери, могиле,
родительнице жизни. Ей все равно, кто как чего оценивает.

Page generated Sep. 26th, 2017 09:51 pm
Powered by Dreamwidth Studios