(без

Jan. 24th, 2016 04:36 am
hugan: (Default)
[personal profile] hugan


I (Недо)экспозиция (небо на снимке темно, глубоко, контрастно)

1.
- работал в нескольких коммерческих фирмах, потом в госучреждении, но нигде не чувствовал ни интереса к работе, ни удовольствия от нее. В какой-то момент он устроился в НИИ того, чем и давно интересовался. И там он нашел

свою, приблизительно и условно говоря, любовь. Она сидела на пыльном подоконнике, высокая, в каких-то шлепках, с тетрадным листком.


Был август. Здание стояло на окраине, оно одиноко возвышалось над полупарком-полупустырем с дорожками, выложенными старой крупной плиткой. Коридоры его были пустынны, а в широких окнах была наклеена блестящая пленка, в какую заворачивают цветы. Снаружи она блестела по всему пятиэтажному высокому корпусу между ржавыми кондиционерами, как если бы советское фантастическое кино бросили под открытым небом; а изнутри была синевато-серой и полупрозрачной, и окрашивала солнечный свет и весь мир за окном в странный и тонкий полутемный синеватый цвет.


Этот окрашенный мир был совершенно другой мир, вроде тех, что иногда бывают в снах. Солнце было большой сиреневой близкой звездой. Земля внизу была странна и подробна, полосу пыли пересекали длинные тени тополей. Старая "девятка", на которой он иногда приезжал на работу, имела иные пропорции, чем если смотреть с земли, огромные стекла, маленькую крышу. Она была ясна, лаконична, компактна и полностью готова к движению в любом направлении, в любой момент, низко над землей, по грунту, по траве, как какой-то аппарат из будущего, и ее длинная тень лежала через августовскую теплую пыль, рябила в траве. Тонкая сиреневая темнота, как солнечное затмение, касалась прежде всего неба, земли меньше, но падающий на землю чуть странный свет останавливал время и события, давал время увидеть мир, свободу в нем, принадлежность к нему.


Их любовь была необязательной, как почти все на этой работе, и она была неотделима от пыли паркета коридоров, дрожащего света в лифте, необременительности служебных обязанностей. Иногда они засиживались дотемна, якобы за работой, и действительно за работой (в их неопределенном заведении и при их относительном интересе к предмету это трудно было определить). Бывало, они в сумерках пили чай в комнатке, называемой библиотекой, и видели, как внизу, в кварталах частного сектора, зажигаются на улицах фонари. В другие дни они брели по парку и у автобусной остановки, где начинался более явно выраженный город, расходились.


2.

Заканчивался октябрь, наступила полоса красных холодных зорь и таких же красных облетающих в парках листьев. Темнело с каждым днем раньше. Он приходил в свою пустую квартиру в самые сумерки, в странное сочетание темноты и прозрачного света холодной ясной зари. Это сочетание томило его. В пустоте комнат была бессмысленность, в черноте и огне заката был какой-то неудобоваримый и до страшного непосредственный смысл, давний и всеохватывающий, как когда в детстве в такую же зарю

- он просыпался после дневного сна и какое-то короткое время – не то, чтобы видел что-то, но – стоял рядом с чем-то смутным, важным, таким, что в обычной жизни забывается.

- как когда в детстве мама забирала его из садика и вела домой через дворы с голыми черными ветками, за которыми была заря, за которыми в другом месте таким же желтым прозрачным светом горели окна интерната на втором этаже садика, где детей не забирают домой на ночь, где, наверно, в большой комнате ровный-ровный скучный свет лампочки, бесконечного ожидания, отупения, забвения, с белым потолком, с правом на надежду, видом на огни.

Пригласить Олесю к себе домой он не мог. Это было бы выход на новый виток, и он не знал, что и зачем на этом витке делать.

На работе за облетающими деревьями шире открывались южные степи. Закат оттуда выглядел по-другому. В дымной дали горели какие-то костры, чернели домики с желтыми окошками, земля с космами старой травы сохла пятнами, и панорама далеких огоньков чуть волновала воображение. Сумерки, хотя и осенние, напоминали, обещали что-то, как в детстве при ожидании поезда что-то обещают железнодорожные огни.


3.

– Ты понимаешь ли, какое дело, вот какое дело, вот мы идем, _мы тут идем_, и мы разумные люди, мы же можем не смущаться наших, там, желаний, намерений, мы от них отстранены. И это прикольно в своем роде, я прям горжусь и любуюсь собой, стендин толл. А отстранены мы потому, что желания и влечения сами по себе не так уж интересны. Интересно было бы то, во что они встроены. А с этим определиться куда труднее.

Так говорила высокая, умная, сильная Олеся, и это он любил в ней: и то, как она неувлеченно любовалась собой, и то, как замечательно несущественно было для нее это любование. И, наверно, то, что она ясно видела центральную проблему: неможно было себе представить, во что все это может быть встроено.

Они ехали в его машине в какое-то неопределенное направление за город, в сторону побережья. Была поздняя осень. Над камышами горела яркая желтая заря. – Если бы мы придумывали эту историю, что бы нам было нужно? – говорил он. – Застревает машина в болоте. Мы идем пешком. За болотом лес. Черные елки, желтая заря, есть такие детские книжки, старые. И кажется, там, за рядом деревьев – другой мир, что-то странное, забытое, хочется туда, как будто бы на родину, и нельзя понять, что там.

Светлая колея из укатанной ракушки сворачивала в сторону моря. Ехать по ней, плавной, неровной, было прекрасно, но дальше песок становился рыхлым. Они выехали на побережье. Вода не была уже летней. Дальше дороги не было.


4.

– Ты говоришь: отстранены. А хорошо ли быть отстраненным? И от чего мы вынуждены отстраняться? Может быть, без отстраненности было бы проще и лучше.

– Но ты же не готов от нее отказаться. И я не готова. Вон, «психологи советуют»: найди свою Идентичность!.. Отвага, слабоумие, крепкое личное щастье на локальном участке жизни.

– Нет, ну можно же все понимать, рефлексировать свои действия, это ведь не то же самое, что ты называешь «отстраняться». Рефлексировать и действовать.

– Да, но как действовать? Как именно?

– Черт! Черт, ну как все нормальные люди.

– Ну а разве мы как-то по-другому? В практическом плане мы... – она остановилась, дальше произнесла как-то убедительно, вкладывая в слова силу убеждения, – мы только не торопимся. Если поторопимся, зайдем туда, откуда не будем знать нормального выхода. Или нормального пути дальше. – Она помолчала. – ну какой смысл, какой интерес об этом забывать, ограничиваться локальным участком, какой смысл вообще забывать о чем-то? Считается, что секс это общение. Ну а куда ведет общение? Да, мы проникнем тайн друг друга… А почему они тайны? Ну да, да. Давай проникнем. Давай проникнем? А понимаешь, куда? В нашу самую раннюю молодость. И раньше, много раньше. А понимаешь зачем?


5.

Начиналась зима, но снега все не было. Теперь они жили преимущественно вместе в его комнатах. В этом не было чуда. Познание друг друга касается множества неважных и служебных моментов, проблем, досадных уязвимостей. Им хватало ума не ожидать от этого познания чудес. На первых порах довольно было отдельных радостей: ему - ее сильных рук в проеме двери, на пересечении пасмурной синевы и душного света лампочки. Домашней одежды. Того, как чужой, молодой жизнью наполнился дом, как чужая, молодая жизнь прикасается изнутри к его стенам. Чуждость давала чувство новизны, радовала, волновала.


Снега же не было. Они иногда читали вслух книги. Текст, сухой текст, читаемый сухим голосом, давал комнате новую перспективу, давал общую сказку, они любили это. «Снегом уже вторую неделю полны тучи через край, мраком чреват воздух. Когда же он, чародей, обведший все колдовскими кругами..,» – читал он, и, странно, книга о детстве, о снеге, о восприятии ребенка – звучала как утешение, как будто бы она была о том, чего нет у них и по чему они тоскуют.

– Будем детьми, – говорили они, – благо, мы можем это себе позволить. Разделим это новое детство друг с другом, поскольку ведь больше никому мы не нужны в этом… – тут свет проектора попал ей в глаза, она остановилась, откашлялась и выговорила – в этом... в этом ка-че-стве.

Но детства у них были разные, не все бывало им взаимно понятно. Например, она никогда не видела пустоту его комнат, у нее не бывало ощущения, что за комнатой – еще пустые комнаты, огромный холодный пустой дом, с какими-то переходами, котельными, полуподвалами, целое пустое учреждение, и неуютно жить в маленьком обжитом его участке. Слова «будем детьми» странно гибельно звучали вблизи чуждых, гулких пустот.


6.

Он представил себе, или, наверно, ему снилось: они открыли загороженную шкафом дверь и пошли на пустовавшую «хозяйскую половину», но это уже не хозяйская половина, а что-то гораздо большее. Какой-то ангар, в нем рельсы, какая-то холодная копоть, печь. И почему-то они ищут себе новый угол, который бы им обжить. В верхних этажах контора. Деревянные полы. Галерея кабинетов, комнаток, и угловая, хорошая, светлая с двумя окнами на разные стороны, а за ними сирень. И в ней огромная кровать, и тепло, и как-то по-старинному, по-городскому сентиментально, как в конце сентиментальной книжки, несколько безнадежно сентиментально, и светлый, городской, сиреневый вечер а окнами. Но коридор, который ведет в это крыло, очень узкий. На пути обратно он еще уже, надо пролезать под какими-то перекрытиями, это становится даже страшно, и он понимает: каждый раз так ходить домой невозможно.

Она же читает вслух: «Мортира стала поперек комнаты, вся комната стала мортирная».


Поэтому они избрали другой, более общий (для них) путь. Они решили добраться до того леса, за черной кромкой которого, они оба помнили, так странно горела желтая осенняя заря.



Такова постановка проблемы. Ее решение просматривается пока только в самых общих очертаниях, еще неясных.



II Засветка (Завидовать могучим, хитрым осам)


Такую общую картину иногда, но редко, можно увидеть в летний зной ("бойся беса полуденного"). Видимо, ее близость действительно может вызывать страх, но для тех, кто ищет этой картины, это нужно, важно.


Есть несколько слоев. Есть уровень верхний, абстрактный, сюжетный, его надо охватить, чтоб получилась целостность, как в романах. На этом уровне, как молнии, или как потоки воды на сухом асфальте, прочерчиваются нити. Хозяйка выполоскала белье и вылила ведро на горячий летний асфальт. Вода, смочила пыль, пробудила запах и жизнь, стала прокладывать себе путь вниз. Впереди большой двор, можно наблюдать, как выявляется, рисуется сеть оптимальных, кратчайших путей. На переднем крае вода скопилась лужицей, как головастик, поверхность натянулась, пробует периферию, смачивает жаркую пыль, прокладывает канал. В лужице, в некоем ее фокусе, ближе к переднему краю, как ядро в сперматозоиде, плавает скопление соринок, семян, тополиного пуха. Оно - не причина продвижения, но верный его признак, оно всегда там, где будет сделан следующий шаг. Сзади прибывает понемногу новая вода, натяжение не ослабевает, головная лужица движется вперед. Так же прокладывает себе путь через воздух молния, электрическая искра.


Подросток в тени черешни лениво смотрит на асфальт, лениво сочувствует воде, лениво думает: куда она достигнет, пока питающий ее ослабевающий поток не иссяк. Есть верхний, абстрактный уровень. На этом верхнем уровне проба за пробой прочерчиваются и складываются судьбы.

Прочертив извилистую линию почти через весь двор, головная лужица замедляет движение. Приток воды ослабевает, прорывы почти не происходят, вода движется теперь не шагами, а равномерно впитывается в пыль, лужица расширилась и обмелела. Но тут хозяйка вплескивает новое ведро. Элементарность, чистота эксперимента нарушена. На передний край поступит свежая вода, движение продолжится. Подросток, преодолевая жару, лень и астенические мушки в глазах, встает с лавки и идет через залитый солнцем асфальт. Его белая майка, как и развешенные белые пеленки, ослеплена, перегружена, засвечена солнцем. Летит пух, движутся тени листвы, белым горят: пух, асфальт, пеленки, за ними небо.


Итак, есть верхний, сюжетный, уровень: похожие на молнии ветвящиеся нити сходятся, расходятся, останавливаются, иссякают, порождают новые. Ядра гамет сливаются и делятся, являя то ли причину, то ли верный признак жизненно значимых событий. Хорошо бы охватить его взглядом, но сложно. Можно взять уровень ниже, построить мир, запустить модель на выполнение и смотреть, и, может быть, пытаться по мере сил описывать и обобщать полученный результат.

Ядра гамет, ядра комет, Пьер Безухов выходит от Ростовых на мороз и видит над домами комету, эту вестницу бед и перемен. Ему не холодно, он распахивает шубу на жарко дышащей груди. Потому что (Аннушка?), потому что хозяйка вылила новое ведро, и из прошлого, по проторенной сети каналов, возобновился приток жизненной силы.


На этих средних уровнях видна обстановка, через которую, в которую, в которой люди пролагают свои пути. Подросток переводит взгляд в черноту раскрытых ворот гаража, но взгляд засвечен белым. Он закрывает глаза и еще почти секунду видит: белые пеленки, чернота гаража, листва, и над ней меркнущее в глазах, сиреневое небо, другой мир, освещенный меркнущей сиреневой звездой, и в теплой коричневой темноте, как на ковре в детстве, вокруг центра поля зрения виден внутренний зрительный шум.

Он стремится заглянуть внутрь, в середину мира этих комет, гамет, и какое-то время ждет. Вначале нет ничего. Потом он видит шершавую поверхность земли по обеим сторонам проложенного пути. Потом он видит раздавшиеся в стороны елки, отбрасывающие в разные стороны черные тени. Над ними, в пространстве, в слоях воздуха, на параболической нитке собственного дыма склонилась, зависла осветительная ракета. Ее белый свет выхватывает круг из глухой ночной темноты холмов, камышей, болот, дальше нет ничего. Склон холма освещен контрастно. Ракета снижается, четкие тени движутся, становятся длиннее, сеть ветвей бежит по траве. Внизу, почти в середине освещенного круга видны фигурки пустивших ракету людей. Они слепились в пару, то ли как причина, то ли как признак того места, где будет сделан следующий шаг, где из темноты будет выхвачен новый кусок шершавой поверхности земли.


Они пошли в лес и заблудились, эти люди. Темнота спустилась рано, пошел первый снег. Серенькие снежинки в чуть морозном воздухе радовали, как в детстве, и, наверно, странно радовало то, что мир вокруг них снова непонятен и незнаком. И вот они стали пускать ракеты, и, как звезду в тумане, увидели далеко над горизонтом другую, низкую, белую ракету, пущенную в ответ. Как звезду, которая низко висит над землей. И через шершавые овраги с новыми силами направились в ту сторону.


Но вода прокладывает путь, не зная, куда и зачем она стремится. И вот в чем вопрос: исчезает ли все это потом, и что делать, когда поток слабеет?




III Там


Итак, они задумали прогулку через лес. Они шли к ее друзьям, звавшим в гости на дачу. Туда вела хорошая дорога, но они решили пройти прямым путем, разведать путь через лес, болотистую низину, овраги и холмы на противоположной ее стороне. До наступления темноты они намеревались пересечь заболоченный ручей и подняться на возвышенность на его противоположном, крутом берегу. Оттуда до дачного поселка оставалось не более десяти километров.


1.

- Завтра. И с ней приедет.. с ее работы.., который тебе подарил фонарик.

- А они нам еще что-то подарят?

- Может быть и ничего. Они идут пешком. Если они не появятся до ночи, папа пойдет в лес им навстречу. Я буду сидеть наверху с рацией и смотреть на лес, чтобы заметить ракеты. Надо смотреть, не отрывая глаз. Они будут пускать ракеты. Никто не будет спать. Ты знаешь, что если все время смотреть, потом в глазах все мельтешит, и белая полоса?

И брат, и младшая сестра радовались приходу Олеси, хотя она мало общалась с ними. В компании родители бывали веселы и деятельны, это давало ощущение праздника, отпуска, событий. Летом они вместе ходили в лес. Он был еще маленький. «Тетя Олеся» была с шерстяной кофте, которая пропахла дымом, и играла на гитаре. Песни и разговоры не были вполне понятны, и от этого казались значительными и загадочными, как железнодорожные огни, когда накануне вечером ее встречали на станции. Вот и тогда были сумерки, огонь освещал: шерстяную кофту, часть лица, и в песне были слова: читать детские книги, и высокие, ТАЙНЫЕ ели. И он не понимал, зачем им детские книги, когда им принадлежат все эти сумерки, огни переезда, вагонный стук и тусклый вагонный свет, и даже свет того вагона, который поехал дольше и исчез, после того, как она вышла из него, ступила на твердый вечерний асфальт и стала реальной. И вот сейчас - чай из термоса, пахнущий кофе, и его пар и чернота в жестяной термосной крышке, и высокие, ТАЙНЫЕ ели вдали, в лесу, и то, что за ними, за ними.

Это было недалеко, в этом же лесу, когда н был маленький. Когда ему было на пару лет меньше.


2.

Наблюдать лес из окна верхней комнаты значило: вперять глаза в неподвижный тревожно-серый мир сухих веток за пространством сухой травы, не замечать сумерек, а только чувствовать, какой лес все более странно, нереально серый, как дико и пустынно его пространство. Потом на траву падает полоса света с нижнего этажа, и оказывается, что уже совсем темно. Все моментально меняется, но и остается прежним. И в темноте тоже надо ждать Сигнаьной Ракеты, световой точки, отмечающей человека в этои необьятном темно-сером пространстве. Это было немало. Но

..........>



….. продолжение, надеюсь,последует.
Боже мой, как я люблю Детство Люверс, и как я от него далек  И как мало таких вспышек, отпечатков мира. Приходится делать самому нечто, худо-бедно отвечающее этой жажде, то ли наугад, то ли по какой-то как-бы-памяти
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.
Page generated Sep. 26th, 2017 09:48 pm
Powered by Dreamwidth Studios